Через год с небольшим после краткой войны в Южной Осетии (2008) историк Энтони Джадт в интервью радио «Свободная Европа» попытался объяснить природу «имперского экспансионизма» постсоветской России. Он предложил понятную для европейской аудитории аналогию.
Представьте себе, говорит Джадт, если бы США потеряли Техас и Калифорнию, а гражданам страны тем временем внушалась бы мысль, что все отцы-основатели вплоть до Ф.Д. Рузвельта были бандой преступников, столь же ужасных, как Гитлер. Это привело бы к культурной катастрофе. Вполне закономерно было ожидать, что за культурной катастрофой последуют восстановление и обратная реакция, заключил Джадт.
Недавно глава ГД России Сергей Нарышкин пообещал, что Дума разберется с вопросом о возможности квалифицировать воссоединение двух немецких государств как аннексию ГДР. Он дал понять, что таким может быть наш ответ на обвинение в аннексии Крыма. Конечно, инициатива тут же обрела критиков. Наиболее умеренные из них назвали ее глупой, неуместной или политически нецелесообразной.
Демарш Нарышкина не стоит оценивать по шкале умно/глупо, это просто несимметричная реакция на обвинения в аннексии. Но она вполне мотивирована широким контекстом «культурной катастрофы», о которой говорил Джадт.
Любое государство, любая нация нуждаются в нарциссическом, самовосхваляющем мифе. Когда такой миф разрушается, наступает культурная катастрофа. Наша началась с десталинизации и десоветизации. Уцелел лишь один фундаментальный элемент, на котором выстраивалась вся конструкция национальной гордости и позитивного исторического сознания, — победа над фашизмом во Второй мировой войне.
Он был особенно важен, поскольку был интегрирован в общеевропейское историческое самосознание. Ведь одним из важнейших оснований современной Европы до последнего времени была безусловная криминализация нацизма. Наша победа давала нам право и основания чувствовать себя сопричастными единой европейской судьбе.
И любой, даже самый маленький компромисс вроде реабилитации Киевом Шухевича и Бандеры нарушает эту историческую «догму», придает нашей культурной катастрофе масштаб общеевропейской.
Болезнь глубже, чем неадекватность в политическом споре. Новая реальность состоит в том, что границы, возникшие в европейских войнах XX века, теряют прежнюю незыблемость и становятся потенциально оспариваемыми. Речь идет об общеевропейском кризисе идентичности и разрушении континентального политического консенсуса.
Как отразятся на политике перемены коллективного восприятия истории, предсказать трудно. До сих пор далеко не очевидно, например, чем обернутся попытки реинтеграции Сталина в новый культурно-политический канон России. Столь же неясны все последствия невероятной еще десять лет назад декриминализации Бандеры и Шухевича или политической кампании по сносу памятников Ленину на Украине.
Это не вопрос торжества ценностей, а процесс присвоения символического капитала. Он сопутствует силовой дискриминации стран, территорий и конкретных групп населения. Поэтому она осуществляется с помощью ряда репрессивных технологий вроде санкций, люстраций или АТО, способных взорвать сложившийся баланс сил, провести новые линии размежевания между хорошими и плохими.
Пересмотр истории позволяет совершить трансфер вины с одних на других и поменять местами жертв и палачей в интересах сложившегося военно-политического блока.
Есть одно обстоятельство, которое внушает настороженность и надежду одновременно, — это скорость общеевропейской мобилизации вражды.
С одной стороны, наша отечественная культурная катастрофа, о которой говорил Джадт, всего за год успела превратиться в общеевропейскую. Столь быстрая консолидация враждебных «пропагандистских пузырей» сложилась благодаря нескольким важным факторам. Население в основном урбанизировано; вместо исторических корней у людей теперь оптоволоконные сети. Миграция практически неконтролируема; идентичность все меньше определяется проживанием на определенной территории. Власть СМИ стала всепроникающей; уже не книги и журналы, играющие вдолгую, формируют мнение и оценки публики, а новые оперативные каналы доставки новостей.
«Старые» идентичности перекраиваются с чудовищной скоростью, а «новые» возникают непредсказуемым образом.
С другой стороны, возможно, именно в этой скорости кроется и надежда: скроенные с беспрецедентной скоростью враждебные идентичности способны столь же быстро распадаться.
Вдруг все-таки удастся затолкать фарш обратно в мясорубку.
Автор — профессор школы культурологии НИУ-ВШЭ
