Встретил около кладбища. Разговорились: «На этом кладбище мама и папа, и самая младшая сестра, она в десять лет умерла, а на другом — леля моя лежит. А родной папа на войне погиб, мне два года было. Вся родня здесь, некуда мне ехать отсюда. Три дочери, но они уже взрослые. Две разъехались, а младшая здесь, рядышком. Живу в маленькой комнатке с кроваткой, тумбочкой. Снимаю. Свою квартирку дочке отдала. Муж давно умер, и забыла я его давно. Как звать, не помню, и когда умер, уже не вспомню. Все мои родные на кладбище, к ним и хожу почитай каждый день. Больше мне ходить некуда».
Мы избегаем разговоров о смерти. Боимся сглазить, накликать беду, даже подумать об этом боимся. Если кто-то заводит речь о кончине, тушуемся, отшучиваемся, мнемся: «Что ты? Тебе еще жить да жить. Рано задумываться об этом, не время!» Звучит вполне убедительно, если собеседник молод и полон сил. А если перед тобой старушка, у которой все близкие на кладбище и рассказы о прошлом полны воспоминаниями об утрате, подобные отговорки выглядят странно. Но мы как заведенные повторяем: «Не время, потом, как-нибудь в другой раз».
Страх перед уходом близких зачастую куда больше страха собственной смерти, потому что трудно об этом не только говорить, даже думать.
«Зачем я живу? Почему столько отпущено Богом?» — наиболее частые вопросы столетних, соседствующие с жалобами на одиночество, боли, невозможность двигаться, читать, общаться. Вопросы, зачастую остающиеся без ответа.
Не знаю, почему столько живу. Считать годы перестала давным-давно. Замучила всех. Умереть рада. Прямо сейчас бы умерла без сожаления и печали. Надоело лежать, надоело сидеть, не двигаться. Питаюсь хорошо, одевают, все хорошо, но в постели находиться целый день сил нет. Тошно на потолок смотреть. Я бы сейчас по улице походила, на ходунках или хотя бы на коляске. Но не хочу кого-то обременять, не хочу отнимать у кого-то время. Девочки-внучки смотрят за мной, но им свою жизнь жить. Зачем перед старухой устилаться? Я свое сполна получила: и хорошего, и плохого. Трех мужей схоронила, детей уже нет, только внучки. Почему столько живу?
Отказываясь от общения, блокируя любые разговоры о смерти, мы обрекаем стариков на одиночество.
Кристина Виктор, британский геронтолог, отмечает особый феномен одиночества некоторых стариков, проживающих в семьях своих детей или внуков. Формально у них все есть: еда, лекарства, уход, забота близких. Однако с каждым годом они замыкаются, уходят в себя, не желают разговаривать. Боязнь причинить боль, нежелание видеть слезы, неготовность и неумение скорбеть приводит к потере отношений даже у близких людей. Доверие не может строиться на опеке, оно требует искренности, ответственности, готовности говорить о самом важном. Для стариков самое важное — это размышления о смерти: подготовка, подведение итогов, согласование прошлого с предстоящим.
Стоит лишь однажды преодолеть страх, как окажется, что разговор о смерти — это часть жизни, без него нельзя понять, пережить, принять происходящее, без него нет полноты ни в любви, ни в нежности, ни в близости.
Во-первых, смерть сопровождает жизнь, выступает неотъемлемой частью человеческой судьбы, ограняет острые углы прошлых поступков, решений, воспоминаний. Вычеркивая из настоящего прошлые годы, избегая в разговорах упоминания об ушедших близких, мы лишаем себя и близких опыта сопереживания, близости, доступной лишь по-настоящему родным людям.
Во-вторых, смерть — это тайна, непостижимое, горестное и одновременно притягивающее внимание событие, позволяющее преодолеть материальные заботы, задуматься о смысле существования. Сколько ни разговаривал со столетними, их рассказы неизменно возвращались к случаям, в которых смерть была рядом, но по каким-то невероятным причинам не состоялась. Подобные случаи ничем нельзя объяснить, кроме присутствия высшего существа, охраняющего, проявляющего заботу:
Проснулась от страшного сна, что горит дом. Осмотрелась — полночь, все тихо. Легла, и снова тот же сон. Вышла на улицу — в чердачном окне показались языки пламени. Благо увидела свет в окне соседа, заголосила, застучала. Он забрался наверх. А я носила воду с колонки, по полведра, больше не поднять. Каким-то чудом потушили. Причина — в коротком замыкании и травах. Я их сушу на чердаке. Но откуда этот сон, заставивший выйти на улицу? Бог точно есть.
В-третьих, смерть — это завершение пути, успокоение от тягот и забот, возвращение к себе. Поэтому так спокойны, подчас радостны лица ушедших стариков, кто был готов к смерти, принял ее, успел поговорить и проститься с близкими, не скомкал умирание во врачебной суете.
Родные упрашивают: «Живи подольше, живи, живи!» А мне уже не хочется. Ох, Дмитрий, доживете до моих лет, поймете, что уже ничего не хочется. Упал интерес, ничто не радует. Только лежу, думаю про себя. Без батожка и не поднимусь. Все потихоньку выходит из строя. Об этом написала когда-то: «Живу я долго, не всегда умело. Скреплю сейчас, как старая сосна. Она совсем по жизни оскудела, а все стоит, теряя семена».
В разговорах о смерти старики раскрываются перед собеседником самым неожиданным образом, порой проговаривая глубоко личные переживания, воспоминания, хранящиеся долгие годы в тайне. Нет смысла что-либо скрывать, когда столь высоки ставки. Жизнь — высшая ценность, и надо учиться воспринимать ее целостно, законченно, человечно. Этому учат нас старики, а их учит сама жизнь.
