«Вот стою я здесь перед вами, простая русская баба, мужем битая, попами пуганная, врагами стрелянная — живучая! Стою я и думаю — зачем я здесь? Это — проводить величайшие в мире законы. Это ж понять надо! Жалко мне только, что прошла моя молодость на чужом поле, на хозяйских горшках, на мужних кулаках. Да чего там говорить… Гляжу я сейчас только на свое счастье, гляжу и верю: может, и мое словечко в закон-то ляжет!.. Подняли нас сюда — вот и меня — вот на эту на трибуну — партия и советская наша власть! Так будем биться за них и, само собой, за эту жизнь — до самого нашего смертного часа!»
Это — знаменитый монолог колхозницы Александры Соколовой из фильма «Член правительства» (1939 год, в главной роли — Вера Марецкая). Конечно, название слегка подгуляло. Главная героиня — депутат Верховного Совета, а вовсе не нарком или генеральный комиссар госбезопасности. То есть она не член правительства, а член парламента. Но трудно представить себе советский фильм с таким названием.
Впрочем, я немного отвлекся.
В краткой речи Александры Соколовой сжато обрисованы ужасы царизма и доколхозной деревни. Отмечено, что простой советский человек намного выше (мудрее, смекалистее), чем жители других держав. Наконец, подчеркиваются заслуги партии и советской власти — именно они дали слово простой русской бабе, подняли ее на трибуну.
Во всей предыдущей, до последнего десятилетия, истории дело обстояло именно так.
Человеку, чтобы обратиться к людям и чтобы люди его услышали — надо было взобраться на некую социально признанную трибуну.
Выступать в парламенте, на ученом совете, на митинге, со страниц газеты или журнала, по радио или телевидению. Свобода слова — это ведь не что иное, как право на уважительное внимание к твоему слову, на выслушивание твоего высказывания. Иначе это свобода вопиять в пустыне. Или в шумной толпе, где каждый занят своим делом.
До самого последнего времени это «право высказаться и быть услышанным» было обусловлено положением человека в социальной иерархии. Свободнее всех в этом плане был глава государства. Дальше шли члены правительства. Ну и вся прочая политическая, финансовая и культурная элита. Человеку, который к этой элите не принадлежал, но хотел громко высказаться (скажем, в прессе), — этому человеку надо было пробиться наверх. Или получить особое разрешение сверху.
Эта ситуация сама по себе окультуривала высказывание. Если человек высказывался по разрешению — то высказывание редактировали. Наилучший пример — «письма читателей», которые тщательно отбирали и форматировали. Если же человек сам пробивался на уровень, откуда можно было говорить, чтоб народ тебя услышал, — то он, в ходе восхождения по социальной лестнице, приобретал некоторый коммуникативный и ценностный лоск. Понимал, что от него требуется, и старался соответствовать. «Вот стою я перед вами, простая деревенская баба...» — баба-то она простая и деревенская, но произносит правильный, стопроцентно советский текст.
Сейчас ситуация радикально иная. Социальные сети принесли возможность говорить — и быть услышанным — оставаясь внизу и ни капли не заботясь о правильности и уж тем более о форме высказывания. Собственно, это и есть пресловутое «восстание масс» во всей своей красе.
Массы получают право голоса — но не перестают быть массами, то есть не становятся «новым политическим классом», «новой элитой»...
Восстание масс — то есть радикальный слом ментальных иерархий, порогов и запретов — давным-давно предсказал Ортега-и-Гассет. «Наш мир как-то внезапно разросся, увеличился, а вместе с ним расширился и наш жизненный кругозор. В последнее время кругозор этот охватывает весь земной шар; каждый индивидуум, каждый средний человек принимает участие в жизни всей планеты. Каждый клочок земли больше не изолирован в своих геометрических пределах, но взаимодействует с другими частями планеты. Мы можем назвать вездесущей каждую точку земного шара. Эта близость дальнего, это присутствие отсутствующего расширили до фантастических размеров кругозор каждого отдельного человека» («Восстание масс», 1930).
Но у разрушения границ есть и оборотная сторона: аморализм как принцип.
Ортега пишет: «Среди представителей нашей эпохи не найдется ни одной группы, которая бы не присваивала себе все права и не отрицала обязанностей. Безразлично, называют ли себя люди революционерами или реакционерами; как только доходит до дела, они решительно отвергают обязанности и чувствуют себя, без всяких к тому оправданий, обладателями неограниченных прав».
Для того чтобы убедиться в правоте этого пророчества, достаточно провести несколько часов в социальных сетях.
Итак, первое важнейшее свойство эпохи социальных сетей — возможность говорить (и быть услышанным, иначе говорение теряет смысл) — безо всякой трибуны, без санкции вышестоящего начальства, и уж конечно, без попыток пробиться на социальный верх.
Второе важнейшее свойство эпохи — появление народа.
Да, дорогие друзья, вы можете удивляться — но народ как осознающая себя реальность (а не как выдумка элиты, не как политический инструмент) появился совсем недавно. Вместе с «Одноклассниками», «ВКонтакте» и «Фейсбуком».
Только в социальных сетях появился «народ для себя», «Volk für sich», извините за выражение. До этого он был все-таки «Volk an sich», народ в себе.
Народ политических деклараций («Мы, народ Соединенных Штатов…») — поначалу был лишь узким кругом правоспособных (то есть богатых) белых мужчин. Потом появился народ романтической философии — весь народ, он же на 90% «простой народ», носитель какой-то исконной нравственности.
Но этот народ не осознавал и не мог осознать себя. Народу говорили сверху, что он — Народ, великая совокупность, объединенная, помимо территории и политической системы, еще и общностью традиций, ценностей, культуры и психического склада. И народ верил. Но проверить этого не мог.
Горизонтального взгляда народа на народ не было — такой взгляд был технически невозможен.
Был взгляд элиты на народ, и взгляд народа на элиту, которая говорила ему, что он, дескать, «народ», и мыслит как надо, то есть «народно». Народ был вынужден верить, потому что иного опыта у народа не было. В непосредственном опыте у народа была семья, родственники, соседи, в лучшем случае, начиная с XIX века — сослуживцы. Это был узкий круг физически близких людей, и они были локализованы в данном месте.
А вот теперь «Одноклассники», «ВКонтакте» и «Фейсбук» позволили широким народным массам смотреть друг на друга через города и регионы.
Социальная сеть — это беспрецедентный опыт горизонтального самонаблюдения, опыт верификации ценностей и разных умственных конструкций именно в плане их принадлежности «всему народу». Народ познаёт сам себя. Народу уже не нужно, чтоб кто-то ему объяснял, что он такое, что хочет, что одобряет, что презирает и т.п.
Народ, разумеется, далеко не однороден. Социальные сети высвечивают для пользователя те или иные секторы (по образованию, доходу, убеждениям и т.п.) — но в любом случае это новая ситуация. Элитистская, манипуляторская, внешняя практика «души народа» превратилась во внутреннюю, автономную, рефлексивную.
И вот эти две вещи (говорение без трибуны и самонаблюдение-самоосознание народа) создают принципиально новую ситуацию. Которая легко может обернуться уходом в архаику — то есть в ксенофобию, религиозный фундаментализм, патернализм и «реакционный пофигизм» (итоги нам известны: референдум в Турции, брекзит, популярность крайне правых политиков в Европе, отчасти — избрание Трампа и т.п.). Потому что на сегодняшний день социальные сети на 80% — это океан вседозволенности, ненависти, обскурантизма.
Но правды ради надо сказать, что в этом океане высятся крепкие острова человеческой взаимопомощи, реальной и эмоциональной поддержки, образования и ответственной информации.
Будем надеяться, что эти острова устоят.
