Почти 110 лет назад, 16 июня 1907 года по новому стилю, в России произошел государственный переворот, который знаменовал собой конец первой русской революции и, как потом выяснилось, последнюю попытку спасти страну от второй. В этот день император Николай II распустил Государственную думу, но суть переворота состояла не в этом.
Как раз на роспуск парламента он в соответствии с тогдашними Основными законами — по сути, «конституцией» империи — имел полное право. Более того, к тому моменту уже однажды этим правом воспользовался, менее чем за год до этого разогнав Думу первого созыва. Но это не помогло:
на новых выборах избиратели отдали предпочтение еще более непримиримым и оппозиционным политикам.
И тогда Николай II решил не просто распустить палату, а самолично, без согласия парламента, изменить избирательное законодательство. И вот это Основным законам, им же самим в 1905 году и дарованным, прямо противоречило.
Цель состояла в том, чтобы уменьшить представительство в Думе крестьян, беднейших горожан и национальных окраин и, напротив, увеличить число делегатов от крупных землевладельцев и промышленников. Новую политическую систему, просуществовавшую до февраля 1917 года, прозвали «третьеиюньской монархией» — по старому стилю переворот случился 3 июня. А могли бы — «столыпинской», ведь как раз с именем председателя Совета министров Петра Столыпина в обществе связывали громкие перемены.
Впрочем, ярлыков ему хватало и без этого — одни «галстуки» и «вагоны» чего стоят.
Революционеры ненавидели Столыпина; либералы недолюбливали; царь в итоге разочаровался.
Парадокс, однако, довольно легко объясним. Классические пушкинские строки «Они любить умеют только мертвых» имеют ведь не только общечеловеческое, но и конкретно-историческое звучание. Всякий раз когда старый политический режим исчерпывает себя и Россия погружается в полномасштабный кризис, вскоре возникает легенда о несостоявшемся спасителе, которому лишь безвременная кончина и враждебные силы (иногда они прямо связаны между собой) помешали осуществить его замыслы.
Пушкин писал о сыне Ивана Грозного царевиче Дмитрии, смерть которого стала прологом к Смутному времени.
А в постсоветской России укоренилась вера в то, что Юрий Андропов знал, как спасти СССР без «геополитической катастрофы», но не успел.
Почти всеобщая неприязнь к Столыпину со стороны дореволюционного общества только усиливает сегодняшние симпатии к нему. Ведь он воспринимается чуть ли не как единственная альтернатива своим тогдашним ненавистникам, которые, по общему мнению, несут коллективную ответственность за тогдашние революционные пертурбации.
Проблема в том, что эффектный образ Столыпина — холодная голова, жесткая рука и русская борода — давно заслонил его многогранное политическое наследие. А оно настолько же актуально, насколько и требует от его сегодняшних публичных апологетов ревизии их собственных взглядов.
Возьмем сами июньские события. Они стали пиком доверия Николая II к своему назначенцу. Но дальше эти отношения были, по сути, обречены на то, чтобы двигаться по нисходящей. Царь был впечатлен решимостью, с которой Столыпин подавлял революцию еще на посту саратовского губернатора, и видел в нем всероссийского усмирителя — тот, напротив, все больше укреплялся во мнении, что от одних силовых акций без масштабных реформ толка не будет.
Николай, очевидно, опасался, что разгон Думы вызовет новую вспышку волнений, а когда этого не произошло, совершенно успокоился, посчитав, что революция побеждена и ни в каких уступках обществу необходимости больше нет. Столыпин же считал, что возвращение к старому порядку невозможно, а разгон Думы — чрезвычайная мера, вызванная исключительно тем, что ее неконструктивная позиция препятствует проведению реформ.
Через несколько месяцев после переворота премьер просил императора принять новых думцев, избранных в соответствии с измененным законом. Тот ответил, что они «себя еще недостаточно проявили в смысле возлагаемых мною на них надежд». Царь, в отличие от своего первого министра, не доверял Думе как таковой, как институту, даже самому лояльному.
И чем дальше в прошлое уходила революционная буря 1905 года, тем большее раздражение у Николая и его окружения вызывала реформаторская активность самого Столыпина.
В монархической стране любые реформы обретают политический характер, и если у высшей власти нет соответствующего запроса, то они обречены на провал. Невозможно быть продвинутым технократом при царе-батюшке.
«Пока крестьянин беден, пока он не обладает личною земельною собственностью, пока он находится насильно в тисках общины, он останется рабом, и никакой писаный закон не даст ему блага гражданской свободы», — говорил Столыпин в 1906 году и продолжал несколько лет спустя: «Социальная смута вскормила и вспоила нашу революцию, и одни только политические мероприятия бессильны были, как показали тогдашние обстоятельства, уничтожить эту смуту и порожденную ею смуту революционную. Лишь в сочетании с социальной аграрной реформой политические реформы могли получить жизнь, силу и значение».
Реальным содержанием политики является вопрос власти. Конструктивно его могут решать только те, кому есть что терять, кроме собственных цепей. А значит, основа основ, краеугольный камень — массовая и неприкосновенная собственность.
Именно ей Столыпин рассчитывал наделить крестьянское большинство населения страны, превратив вчерашних подданных в полноправных граждан. Но не насильно, поделив все национальные «активы» на равные доли и раздав бумажки о формальном владении, с которой дальше делай, что хочешь, а по мере готовности крестьянина становиться собственником. Кто хотел, мог продолжать жить по-старому. Выход из общины и закрепление земельного надела в собственность оставался делом сугубо добровольным.
И тут самое интересное, что программа Столыпина вызывала неприятие со стороны формально противоположных флангов русской политики. Постепенная ликвидация общины не устраивала ни крайне левых, видевших в ней чуть ли прообраз будущего мирового коммунизма, ни крайне правых, считавших ее основой национального русского порядка. Немецкий социолог и современник событий Макс Вебер обратил внимание на то, насколько неразличимы на самом деле «лед и пламень» русской политики. «Аграрный коммунизм оказывается идеальной почвой, на которой происходит постоянное качание между идеей «творческого акта» «сверху» и «снизу», между реакционной и революционной романтикой», — писал он.
если можно отнять «по государственной необходимости» собственность у одних, то какие гарантии будут иметь другие?
Столыпин был убит в сентябре 1911 года. Его смерть почти сразу породила множество конспирологических слухов, поскольку его убийца Дмитрий Богров был революционером-подпольщиком и одновременно секретным сотрудником охранки. Пусть даже версия о причастности спецслужб и не находит доподлинного подтверждения, но двойная жизнь убийцы Столыпина служит ярким символом всеобщего неприятия его реформ.
Неудивительно, что преобразования, задуманные Столыпиным, так никогда и не были доведены до конца.
Столыпинские вагоны давно расформированы, а российский поезд стоит перед той же развилкой, что и сто лет назад.
И более того, даже дал задний ход, потому что в Столыпине органично уживались либерально-западнические проекты и патриотическая риторика. Одну из своих главных программных речей, в которой были обещаны масштабные социальные реформы, введение веротерпимости, расширение самоуправления и независимость судов, Столыпин закончил словами, что осуществит это все правительство, «сознающее свой долг хранить исторические заветы России и восстановить в ней порядок и спокойствие, то есть правительство стойкое и чисто русское». Представить такое сочетание сегодня почти невозможно: люди не стали гражданами, а население потеряло черты нации.
