Люди, склонные искать и находить во всем утешительную сторону, разъясняют сейчас, что крымско-украинская операция ничего нового в себе не заключает. Что Приднестровье, Абхазия и Южная Осетия стали тем, чем стали, вовсе не при Путине, а еще при раннем Ельцине. И что российский правящий класс никогда не видел в Украине самостоятельную державу. И что, следовательно, отобрание Крыма, а также и всего, что понадобится впредь, — это вполне логичное мероприятие, однозначно вытекающее из всего, что происходило раньше. Традиция такая.
Казалось бы, все так. И Путин именно этот, исторически сложившийся подход к Украине только что подтвердил, пусть и в присущей ему парадоксальной форме. На брифинге во вторник, отвечая на вопрос Reuters, как теперь быть с Будапештским меморандумом от 5 декабря 1994 года, который гарантировал неприкосновенность украинских границ, глава России шутливо ответил: «Нам говорят: это революция… А если это революция, то тогда мне трудно не согласиться с экспертами, которые считают, что на этой территории возникает новое государство. А с этим государством… мы никаких обязывающих документов не подписывали».
Но это, конечно, лишь упражнение в формальной логике. Путин имел в виду совсем другое.
Младший брат встал на преступный путь, старший брат имеет право поучить его уму-разуму. По-семейному. Какие в семье могут быть «обязывающие документы»?
Вроде бы все ясно, но на самом деле нет. Были времена, и не такие уж давние, когда терпели в Киеве и революцию («оранжевую») и даже кое-как смирялись с тем, что официальной украинской доктриной было движение к полному членству в ЕС и НАТО (при президенте Ющенко). Посланцы этого нежелательного президента несколько раз специально приезжали в Москву, чтобы спросить, сохраняет ли силу Будапештский меморандум, и вплоть до конца нулевых годов получали успокоительные ответы.
К Украине и тогда, разумеется, относились в душе как к заблудшей, но вовсе не иностранной земле. Однако разницу между Киевом и Цхинвали тогда различали хорошо. А теперь не различают вовсе. За какие-то три года у нас все изменилось. Ведь не одни украинцы, мы тоже живем теперь в новой стране. В стране, где автократия совершенно свободна от любых помех и правил. В которой не просто судят против законов, но даже и само понятие законодательства быстро и успешно изживается.
Если законы, касающиеся политической жизни, социальных прав, да и просто личного быта, пересочиняются каждодневно, то их все равно что и нет.
Как нет и избирательных законов, которые переписываются гораздо чаще, чем проводятся выборы. На всякий случай все запрещено. Изъятия из запретов отданы на высочайшее усмотрение. Фирменной путинской стабильности больше нет и в помине.
И пропаганда уже не столько убеждает и врет, сколько просто сеет истерию. Телевизор сродни бешеной собаке: лучше держаться подальше, а то укусит и заразит.
При этом три главных телевизионщика шлют украинским теледеятелям наставительное послание, ерническим тоном рекомендуя им «объективность и ответственность». А их смежник, министр культуры, украшает своей особой этот пост именно потому, что полагает, будто объективной реальности нет вовсе, а есть только пропаганда.
Перечислять то, что раньше было, а теперь исчезло, можно долго. Нет больше дипломатии. Поэтому министру Лаврову не о чем говорить с киевским коллегой. А лучшим дипломатом почитается Виталий Чуркин, все мастерство которого сводится к умению по много часов спорить со всем Совбезом и не уставать.
Каждый, кто раньше что-то умел, должен победить в себе профессионала. Системный политик обязан преодолеть в себе остатки политической квалификации и до конца переродиться в пешку. Судья должен удушить в себе юриста, иначе не сможет выполнять свои обязанности. Историк — избавиться от избыточных знаний о щекотливых моментах прошлого, а то уволят.
Строго говоря, не стало нынче и класса номенклатуры. Сообщество управленцев, еще недавно самодовольное, оберегающее свои интересы и спаянное корпоративными связями, превращено в толпу перепуганных исполнителей, готовых шарахнуться куда угодно и согласиться с чем угодно. Они по-прежнему богаты, владеют активами на Западе и проблем из-за украинского кризиса совершенно не хотят. Но их воля парализована, а каналы, по которым они раньше доводили свое мнение наверх, наглухо заблокированы.
В этом новообразованном вакууме привольно чувствуют себя сегодня только высший руководящий круг и неотделимый от него большой бизнес. Вот живая зарисовка их быта в изложении главы нашего государства: «…Просто уникальный проходимец. Даже нашего олигарха Абрамовича надул… Абрамович перевел ему несколько миллиардов долларов, а тот сделку не довел, прикарманил денежки… Я не знаю, кстати, чем это закончилось, получил ли он свои деньги назад, довел ли эту сделку, я не знаю… Вот такой прохвост…» Это о новом губернаторе Днепропетровщины Игоре Коломойском (внесен в российский реестр террористов и экстремистов), в котором Владимир Путин видит кого угодно, но только не иностранного государственного деятеля, хотя бы и нехорошего. И в этом ключ к той свободе в обращении с Украиной, которой он еще недавно не обладал, а сейчас обрел.
Это та же ничем не ограниченная свобода высшей власти, которая заменяет у нас теперь внутреннюю политику. Просто она вышла наконец из берегов и выплеснулась на Украину. Настоящая автократическая свобода границ не терпит. Она везде как дома.
